Секс в СССР- 6. Снова 20-е годы.
Oct. 17th, 2013 12:00 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mgsupgs
Продолжим изучение аспектов секса в ссср, сегодня будет тема сексуальных преступлений на заре соввласти, за что огромное мерси френдессе
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
sirin_from_shrm . Проиллюстрировано картинками из эротической азбуки 1931 года, авторства будущего классика соцреализма народного художника СССР, автора множества скульптурных изображений Сталина и Ленина - Сергея Дмитриевича Меркурова.Подкат детям до 16 не рекомендован.
Случай изувечения мужа
1-го октября 1923 г. в 7 часов утра Настя Е., 24 лет изувечила своего мужа, ампутировав ему член.
Настя Е. крестьянка Тамбовской губернии. Лишилась отца, когда ей было всего три года. Отец человек трезвой жизни, здоровый, хороший работник. Мать 54 лет, жива, спокойная, работоспособная, родившая пятерых здоровых детей. Настя четвертая по счету. С 8 лет училась в сельской школе (два с половиной года); с 15 лет поступила ученицей к портнихе. 17 лет (1916 г.) переезжает в Москву, не имея в ней знакомых; не сразу находит себе жилище и работу. Шитье остается ее основной профессией. Учится на курсах для взрослых (за среднюю школу).
В 1919 г. поступает на Рабочий факультет. Здесь знакомится со своим будущим мужем. Этот юноша значительно ниже ее по интеллекту, но не лишенный своеобразных способностей (например, очень хороший чертежник), — не сразу завоевывает ее симпатию. Только на полевых работах от Рабфака он добивается ее склонности умелым предупредительным подходом, нежностью, веселостью. Она помогает ему учиться, руководит им. Это несколько материнское отношение к нему доставляет ей большое удовлетворение. Узнает, что он дезертир и особенно живо принимает участие в его судьбе.
По его настоянию живет в семье его родителей (отец — сапожник, мать служит), не имея с ним физической связи. Ждет легального брака, очень дорожа своей девственностью. Всецело отдавшись заботам о нем (укрывая его), она манкирует занятиями на факультете. Принужденный скрываться, он знакомится с лицами сомнительной профессии и т. п. Поставить его на твердую дорогу — вот главная задача жизни Насти. И он умеет отблагодарить ее за это нежностью и ласками (особенно характерны в этом отношении его письма к ней этого периода).
В 1921 г. Настя поступает на акушерские курсы. Он прикидывается припадочным. В январе 1922 г. она отдается ему до брака, думая таким способом повлиять на его раздраженный совместной жизнью с ней темперамент и излечить его припадки. В июне 1922 г. она заболевает; болезнь локализуется в половых органах — признаки венерического заболевания. Он отрицает свою виновность. В августе 1922 г. он призывается в армию. После демобилизации в феврале 1923 г. они регистрируют свой брак в комиссариате.
Вскоре после этого Настя узнает, что он был женат уже до нее, и что у его жены есть ребенок, которого, однако, он не признает своим. Здесь начало ее мучений. В июне она уезжает в деревню отдохнуть (первая разлука). Он ей не пишет, как обещал. Встревоженная, она возвращается в Москву через 3 недели и тут же узнает, что ее муж завел любовницу. Новые терзания. В августе болезнь (венерическая) достигает крайней остроты. Муж отрицает свою вину; время проводит вне дома.
Насилуя себя, она старается не делать ему упреков, но сама одна переживает драму. Она не решается делиться своими переживаниями ни с кем: ее родные (мать, сестры замужние, рабфаковцы) были против ее брака с ним, считая его недостойным ее. Они ее обожают. Родители мужа балуют и укрывают своего сына и, считая ее ученой, по уровню своего развития не всегда понимают ее и интимно не близки с ней. Иногда недоброжелательны.
В сентябре (1923 г.) она решается пойти к его первой жене и убеждается, что ребенок похож на ее мужа. Возвращаясь домой, считает свою жизнь окончательно разбитой. Возникает мысль о самоубийстве; совсем не думает о том, чтобы как-либо отомстить ему.
26 и 27 сентября — приступы жестокой боли. Слабость. Сваливается в постель. Он остается при ней. Предупредителен. Помогает ей спринцеваться, вечером 30 сентября она чувствует себя очень плохо; температура 39°. Страшные боли. Частные позывы мочиться. Как всегда, ложатся вместе на одной кровати. Беседуют о его новой любовнице. Ей все время хочется рассказать ему о своем визите к его жене и бросить: «А ведь мальчик-то похож». Сдерживается, боясь вывести его из себя. Предлагает ему расстаться, он отказывает. Потом он ласкает, берет ее. «Он умел взять ее». Первое сношение этой ночью вызывает боль. Последующие — боль нестерпимую, мучительную. Она крепится, не выказывает ее.
Муж засыпает. Он спит всегда глубоким, непробудным сном, поэтому он стал типографом (ночная работа); на другую службу опаздывал, просыпая. Боли усиливаются. Она сползает с постели, мочится и не может занять своего прежнего места. Кричит. Он не слышит. Так несколько раз. В 7 часов утра ослабевшая с резкой болью в теле, падает на его ноги.
Она видит его обнаженный член и — близко около кровати на столике — отточенный нож (рядом с хлебом.). С мыслью «вот причина всего», она бессознательно хватает нож и приходит в себя лишь тогда, когда быстро отхваченный острым ножом член остается у нее в руке. Кровь бьет из раны. Его возглас: «Что ты наделала!» Она ложится рядом с ним и стремится унять кровь салфеткой, заткнуть рану. Зовет на помощь мать мужа. Велит вызвать карету скорой помощи. Его увозят в больницу. В настоящее время, после нескольких операций, он вполне здоров и служит на прежнем месте.
Медицинский анализ устанавливает, что член отрезан на 3/4 сантиметра от лобка.
Бактериологический анализ установил, как в ампутированной части, так и в мочевом пузыре, большое количество гонококов.
Она арестована и помещена в тюремную больницу с температурой 37,8, с диагностикой: exsudativa acuta. В течение месяца температура, колеблется от 36°,5 до 38°,2. Психиатрический анализ не установил в психике Насти ни малейшего признака психической дегенерации. Конституция слабая, несколько анемичная; внутренние органы, так же как нервная система, не представляют собой никакой аномалии. Диагноз характеризует исследуемый момент, как случай короткого замыкания.
Крестьянская девочка, бедной семьи, помощница матери, „няня" своей сестренки; наблюдательная, полная стремления к заманчивому и чарующему миру знаний, но запретному для девочки ее среды. Помогать матери в хозяйстве домашнем и крестьянском, вот ее задача.
Все детские слабые силы ушли на самообразование: „Помню себя маленькой очень, а сколько лет не знаю. Брат старший учился, а я страшно любила картинки; в его букваре были картинки и под каждой картинкой было ее название, пояснение. Я научилась буквы, благодаря этому. Сперва буквы были под картинкой, а потом я буквы находила уже не под картинкой. Брат не давал свой букварь, похвастается и спрячет, а я пользовалась этим, когда он уходил. Выну потихоньку из сумки букварь и учу по картинкам: в детстве мы не видели хороших картинок, — кроме от конфет. Бывало, прячешь и дрожишь над конфетной картинкой... Я всегда вырезывала и берегла картинки от конфет. Вырежу все до точности. Это было мое баловство. Порой брат мне показывал букварь за эти картинки: я ему дам картинку, а он мне даст книжку посмотреть, букварь... Было очень трудно учить буквы, на которые нет первоначальных слов; напр. буква „ы". Не было слова на эту букву, и я ее очень долго не знала. Буква „о", как сам звук, очень долго не давалась, чисто случайно я его уловила. Пришла соседка и в знак удивления воскликнула: «О!». И с тех пор я ее не забыла, как и самый случай этот. „И" краткое никак не могла писать, ударение никак не поставлю; доучивалась, когда в школу поступила. Мне было трудно в школе, когда стали учить по складам: я никогда не умела вслух сливать буквы: я как то одна их делала и не научилась вслух сливать. (Метод самообразования остался коренным).
В школе училась церковно-приходской, поступила в 8 лет. Меня приняли после всех, училась два с половиной года (пропустила пол зимы). Благодаря тому, что я знала «складать» алфавит, меня посадили в I класс. Здесь была 1-ой ученицей, а в III классе — второй ученицей. Очень отражались мамины дела. Приходилось учить уроки кое-как, срыву. Урывками, так: как мама отвернулась, как ребенок забаловался (я была нянькой за сестренкой) — я схватывала свою книжку и читала, а если войдет мама, а я уж тогда ничего не слышала; мама на голос придет и видит ребенок плачет, скажет: «Ох, уж эта книжка мне: ребятам нужно учиться, что в солдаты идут, а тебе не за писаря выходить замуж». Я хотела учиться дальше, но была известная плата (за ученье): мама не могла... Я читала то, что в деревне могла найти: сказки, поэмы...
Часто мама заставляла читать Евангелие вслух: это меня тяготило... Житие святых я любила читать вслух и объяснять. Но были такие термины, которые я сама не знала и потому я избегала читать, не скажу, чтобы я сама все понимала (мне дали Евангелие, как наградную книжку). Больше всего любила откровения. Тогда была религиозная тоже. Очень много молилась на коленях, с таким жаром, с такой верой. Теперь не религиозна. Мама отдала в портнихи, и я была очень рада. Было там очень трудно: заставляли детей нянчить. Я скучала о сестренках. Мама научила дома шить, и хозяйка меня выделяла за то, что у меня чистая работа была. Если нужно было сделать спешно, то я не могла. Хозяйка посадила меня за дело и раньше других дала жалованье и, плюс к тому же, взяла в счет меня бесплатно мою сестренку.
У хозяйки была девочка — племянница. Училась в начальном. Было расписание уроков у нас с ней, как у нее. Она меня учила, и я относилась к этому серьезно. Мне было немножечко стыдно. Если мы сидели занимались, то тогда над нами подсмеивались. Хозяйка смотрела, как на глупость, а сестра хозяйки смеялась зло; вот девочка и писала мне записки об уроках потихоньку: подбежит и сунет в руку. Такие записки сохранились вот одна из них, написанная неуверенным детским почерком, без знаков препинания: «1915 г. 8 января. Дорогая Стася сегодня будем заниматься у нас будет закон Божий. Арифметика, естествоведение. География. Я напишу тебе расписание уроков (дается расписание по дням — включая французский язык и рисование). Если ты кончишь в 9 часов, то ты готовь уроки, начало уроков полчаса десятого. А кончаться будет в 11 часов. С трех уроков 30 мин. урок, а с четырех 20 мин. урок а 10 мин. на повторение каждого урока. Ты согласна так или нет. Я хочу — потому что мне так удобно. А если будешь кончать в 10 часов то кончать в то же самое время. Ты знаешь сегодня какие уроки, готовься. И в праздник с 9 и до 11 часов. Сегодня буду спрашивать до 10 м. по закону Божию, по естество¬ведению: лилия, лук, по арифметики реши 2 задачи по Малинину Буренину № 574, 452 и все. Затем ты должна готовится. Сегодня уроки немного изменим. Урока географии не будет, а будет Русский язык, диктант. Затем все. Ответь.»
«Работа начиналась в 8 часов; в 10 минут 9-го должны сидеть за работой. В восемь часов вечера должны были кончать. Засидки были перед праздниками: Рождеством и Пасхой. Иногда работалось много. Это ужасно. Обычно всегда вставали в 8 часов, сидели часто и до часу и до трех. Но были спешки, когда я не спала в ночь и 10-ти минут. Это перед Рождеством и Пасхой или вот кому нужно траур на завтра надеть. А было ужасно, стоишь гладишь, дремлется — спалишь утюгом, придется расплачиваться, но временами хозяйка шла на встречу если оставался кусок материи, она давала, если нет, то самой надо покупать. В такие моменты приходилось обращаться к чужим, там на дворе была старушка, перехватишь у ней, займешь, а потом маме в деревню напишешь. Были моменты, когда скроешь от хозяйки.
Зачем мы все это вспоминаем? Забудешь — ничего, а то как-то снова начинает чувствоваться. Переехать в Москву, чтобы учиться дальше, была всегда заветная мечта. Я думала, что все-таки в Москве свободней: поступлю в прислуги и буду учиться. Если в том городе, в Тамбове, где была портнихой, поступила бы в прислуги, то хозяйка и та стала бы преследовать, стыдить.
В Москву переехала. Через два года начала учиться. Раньше нужно было нажить машину. Когда начала учится, здесь были Красные курсы на Пятницкой улице. А я все время подвигалась вперед. Когда переехала в Москву, то знала уже 4 класса гимназии. На курсах училась летом до осени. А осенью поступила на Рабочий Факультет. С 19 года по 21 год. Последний семестр нельзя было кончить в связи с дезертирством мужа. Там были интересные работы, общественные. Мы с ним вместе ходили. Слушали, делали кружки свои.
Больно, что не кончила. Меня только одна мысль утешала, что это я делаю пока, и как тогда понимала, думала выведу мужа из его дезертирства.
На Акушерские поступила в 21 году, с дипломом с Рабочего Факультета. Я была оставлена на повторный семестр. Я кончить не сумела. (Много времени брали хлопоты за мужа). Но я все знала. Я посмотрела программу на Акушерских и 1 курс совпадал с последним на Рабочем Факультете, и я подумала, что это можно совместить. На Акушерских пробыла один семестр.
Вышла замуж, и меня схватила болезнь, а планы были такие: наука по-моему есть не что иное, как храм, я вообще к науке с большим уважением отношусь и вообще наука — это для меня святыня».
Пишет дневник, описывает впечатления в тюрьме. Вот отрывок из ее сочинения: „Преступный мир" (с ее орфогрфией): «Давно ли Вы с воли, встретили меня вопросом больные арестанты. Слова воля и неволя для меня были чужды, т. е. я не умела по настоящему ценить волю и выростая на воле не знала, что такое воля. Смотря на всех недоумевающим взглядом я молчала, вопрос снова повторился и я ответила 2 часа назад — больные переглянулись, улыбнулись и что-то шипящее быстрое, как электрический ток, пронеслось по палате и тихо замерло, где то в углах с отзвуком „зеке", словом для меня тогда непонятным. Я устало закрыла глаза сладко слипавшие под действием опиума ощущая приятную теплоту во всем теле Вдруг сильная боль внизу живота заставила меня проснуться, я застонала заерзала но услышав множество голосов я притихла, соображая, где я нахожусь…
Чтобы не заболеть окончательно, надо, пока, прекратить этот преступный мир — пусть пока уляжется, тогда буду объективней... (комплекс)... Проснувшись от сна я никак не могла сообразить где я нахожусь и что вокруг меня творилось. Множество молодых женских голосов под веселый хохот и ухарские выкрики говорили все разом, ударяя в ладони, — Ванька не был — Ванька не был и т. д. Это была своего рода камаринская. Одна молодая арестантка, в диком плясе носилась по палате, то приседая, то отбивая дробь, в такт ударяя себя по бедрам по голове при этом удальски подсвистывая. Я хотела приподняться, забыв, что мне запретили всякое движение, но боль пронзила всю полость живота и я упала в постель обливаясь потом, в глазах что-то рябило; запестрело, грудь сдавило и короткие отрывистые стоны заставили многих обернуться в мою сторону.
„Тише. Тише"... и крепкая площадная брань, огласила палату. Все разом стихло, как по команде. Черти! больную разбудили.. раздался чей-то голос и все загалдели расходясь по своим койкам, продолжая перебраниваться друг с другом.
Площадная брань резнула мне слух и мысль «тюрьма» как огнем обожгло мое сознание, я на мгновение забыла свою боль, унеслась мысленно к случившемуся. Не знаю что: сознание или физическая боль из полости живота проникла в грудь или и то и другое. Но только сердце сжалось такою мучительною болью, что я не знала, что больнее живот или сердце, я думала, что я умираю. Это продолжалось недолго. Несколько мгновений, потом боль утихла сознание прояснилось и я уже не смела пошевельнуться, глубоко жалея о том, что я проснулась.
«Как сладок сон, как горько пробужденье», вспомнила я из прочитанного, и я начала припоминать что было сказано во время тюремной перебранки — значит я слабо-больная, подумала я, и меня могут отправить в одиночку. — «Больная! а вы за что арестованы?» -- вдруг спросила меня соседка, все прислушались. Я застигнутая врасплох не знала, что сказать и как-то растерялась. Сказать, когда я арестована, это одно — за что я арестована, это уж другое. Как назвать самую суть моего ареста, я не умела и как бы я не выразила они ведь не поймут меня, уж если они такие грубые. А сказать ихними словами, т. е. площадными, мне было дико мои губы за всю мою жизнь не произносили таких слов, и за 5 лет я от мужа не слышала.
Вопрос был поставлен. Я должна была отвечать. Все ждали, что я скажу и это меня еще больше смущало, мне хотелось плакать, я сдерживалась, старалась улыбнуться, но улыбка выходила кривая, жалкая. Наверно я имела вид затравленного зверя, потому что одна арестантка, как бы сжалилась надо мной и взяв меня под свою защиту крикнула: «Ну черти, чего пристали, за что! за что! За то что (три буквы) на заборе написала». Все захохотали. «Нет не написала, а отрезала», -- чуть слышно проговорила я зарыдав, заметалась на койке, которая от содрогания моего тела качалась и скрипела.
Все замолкли. Что их поразило, я и теперь не знаю, или то, что я сказала, или то, что я вдруг зарыдала. Мне было не легко, казалось никакие муки ада нельзя сравнить с тени душевными муками, какие я переживаю в тот миг. Пришла сестра дала выпить опиум. Я опять заснула, часто просыпаясь от боли. Я была удивлена тем, что здесь ночью тоже не спят, конечно, не все, но многие.
Потом я узнала, что это они потому не спали, сторожили меня, приняв меня за сумасшедшую: боялись, что я им могу что-нибудь сделать во время сна. И вот одни из них спали днем, а другие ночью. Хорошо, что я не знала этого тогда, ведь и так было тяжело»...
Пишет стихи. Например:
„Опять весна, опять цветы.
Опять любовь, опять и ты и т. д.".
Или:
„18 ноября 1923 г. В тюрьме.
В окошко тюрьмы вижу неба кусочек,
А сад словно шепчет что. Осень... пора...
И тихо ложится, кружится листочек,
И тем только сносна тюрьма и т. д."
По возвращении домой (до суда), когда свекор и свекровь не пускали в комнату и не дали ключа к ней, пришлось вскрывать дверь ножом. В дневнике описывает: «Заставила же меня с ножом в руках ковыряться в замке. Ах! Опять этот нож... Напоминает мне другой, окровавленный. Боже, Боже, хоть бы память изменила».
Вот выписки из ее дневника (до преступления).
„22 сентября 1923 г. Тоска, как сильными тисками, давит грудь и каждый приступ все чувствительнее и чу¬ствительнее. Я уже не плачу теперь. Слез как будто нет: иссякли, но зато появился легкий кашель и острая, жгучая зудь в определенном месте, которая временами доводит меня до изнеможения, отчего еще больше увеличивается боль. Не знаю, долго ли это продлится и в какую эту форму выльется, — хотя у меня уже есть, намечена форма, но боюсь, как бы не отступила от нее".
И далее: «Утро было мучительнее, не говоря уже о второй половине ночи; день тоже не легче, а вот и вечер наступает, но он еще ужаснее, муж ушел куда-то. Сижу одна, думы мрачные, тяжелые, одна за другой, так и вьются, так и проносятся картины одна одной мрачнее. Думы мучительные, картины печальные, тоска давящая. Сливаясь все это в одно целое, доводит меня до того, что я быстро закуриваю и начинаю ходить по комнате, ища глазами какое-нибудь оружие, чтобы умертвить себя, чтобы только не чувствовать адской тоски"...
Во время таких мучительных, все нарастающих переживаний страдающая женщина, решившаяся на самоубийство, неожиданно для самой себя, отправляется к другой женщине: матери ребенка ее мужа. Правда, муж всегда отрицал, что этот ребенок его; утверждал, что женщина эта ему изменила, а ребенок совсем не похож на него.
Пошла с тайною мыслью посмотреть на этого ребенка и найти в нем несходство с мужем. Очень тонко сама передает оттенки своего визита (стыдливо добавляя: „вам, как женщине, я расскажу"). И рассказывает про недоверчивость матери ребенка: боязнь как бы посетительница не нанесла ему вреда. И сама же оставляет их, несмотря на то, что очень хочет побыть вблизи этого ребенка (мальчика двух лет), несмотря на то, что ее впервые здесь охватило трогательное чувство материнского умиления; ей хотелось ласкать этого ребенка, не уходить от него.
А вызвало это материнское чувство обстоятельство, которое мы считаем решающим в данном преступлении, но которому она сама не придает значения, кроме чисто эмоционального (на эту тему говорили только раз). Ребенок, вопреки ее ожиданиям, оказался похож на ее мужа; и когда она в целях защитной реакции, глядя на него, сказала: „А ведь ребенок-то не похож на Т. П."— мать ребенка резко опровергла: как не похож! Смотрите, видите у него есть три родинки: одна вот на шее, другая на плече... а третья... мне стыдно Вам сказать...» Подсказываю: «на члене». — Чуть слышно: „Да". И когда они тормошили, разглядывая защищавшегося мальчика, в ней проснулась теплая нежность материнского чувства к ребенку, который мог бы быть ее, но который не был ее ребенком.
Роковая ночь уже описана в анамнезе. Прибавим лишь подробности. Всю ночь неотступно стоял перед нею образ ребенка; она заглушала его в себе; она боялась вызвать нежеланную реакцию со стороны мужа, но ей хотелось сказать ему в то время, как она против желания отдавалась ему: „а ведь ребенок-то похож".
Муж спал всегда без рубашки („так любил он и я"— чувственный момент), и вот во время страданий и боли она бросает взгляд на него, лежащего растерзанным. Взгляд, прежде всего, ловит то впечатление, которое было решительно доминирующим последние часы. Взгляд на нож, лежащий тут же на ночном столе, совсем у того места, к которому она сползла, ловит впечатление, тоже знакомое до странности (ведь она искала оружия раньше, для самоубийства), столь знакомое, что она даже не успевает дать себе отчета в том, на что решается. Одна мысль заполнила ее сузившееся сознание: «все святое поругано и вот причина всего».
В 1919 г. поступает на Рабочий факультет. Здесь знакомится со своим будущим мужем. Этот юноша значительно ниже ее по интеллекту, но не лишенный своеобразных способностей (например, очень хороший чертежник), — не сразу завоевывает ее симпатию. Только на полевых работах от Рабфака он добивается ее склонности умелым предупредительным подходом, нежностью, веселостью. Она помогает ему учиться, руководит им. Это несколько материнское отношение к нему доставляет ей большое удовлетворение. Узнает, что он дезертир и особенно живо принимает участие в его судьбе.
По его настоянию живет в семье его родителей (отец — сапожник, мать служит), не имея с ним физической связи. Ждет легального брака, очень дорожа своей девственностью. Всецело отдавшись заботам о нем (укрывая его), она манкирует занятиями на факультете. Принужденный скрываться, он знакомится с лицами сомнительной профессии и т. п. Поставить его на твердую дорогу — вот главная задача жизни Насти. И он умеет отблагодарить ее за это нежностью и ласками (особенно характерны в этом отношении его письма к ней этого периода).
В 1921 г. Настя поступает на акушерские курсы. Он прикидывается припадочным. В январе 1922 г. она отдается ему до брака, думая таким способом повлиять на его раздраженный совместной жизнью с ней темперамент и излечить его припадки. В июне 1922 г. она заболевает; болезнь локализуется в половых органах — признаки венерического заболевания. Он отрицает свою виновность. В августе 1922 г. он призывается в армию. После демобилизации в феврале 1923 г. они регистрируют свой брак в комиссариате.
Вскоре после этого Настя узнает, что он был женат уже до нее, и что у его жены есть ребенок, которого, однако, он не признает своим. Здесь начало ее мучений. В июне она уезжает в деревню отдохнуть (первая разлука). Он ей не пишет, как обещал. Встревоженная, она возвращается в Москву через 3 недели и тут же узнает, что ее муж завел любовницу. Новые терзания. В августе болезнь (венерическая) достигает крайней остроты. Муж отрицает свою вину; время проводит вне дома.
Насилуя себя, она старается не делать ему упреков, но сама одна переживает драму. Она не решается делиться своими переживаниями ни с кем: ее родные (мать, сестры замужние, рабфаковцы) были против ее брака с ним, считая его недостойным ее. Они ее обожают. Родители мужа балуют и укрывают своего сына и, считая ее ученой, по уровню своего развития не всегда понимают ее и интимно не близки с ней. Иногда недоброжелательны.
В сентябре (1923 г.) она решается пойти к его первой жене и убеждается, что ребенок похож на ее мужа. Возвращаясь домой, считает свою жизнь окончательно разбитой. Возникает мысль о самоубийстве; совсем не думает о том, чтобы как-либо отомстить ему.
26 и 27 сентября — приступы жестокой боли. Слабость. Сваливается в постель. Он остается при ней. Предупредителен. Помогает ей спринцеваться, вечером 30 сентября она чувствует себя очень плохо; температура 39°. Страшные боли. Частные позывы мочиться. Как всегда, ложатся вместе на одной кровати. Беседуют о его новой любовнице. Ей все время хочется рассказать ему о своем визите к его жене и бросить: «А ведь мальчик-то похож». Сдерживается, боясь вывести его из себя. Предлагает ему расстаться, он отказывает. Потом он ласкает, берет ее. «Он умел взять ее». Первое сношение этой ночью вызывает боль. Последующие — боль нестерпимую, мучительную. Она крепится, не выказывает ее.
Муж засыпает. Он спит всегда глубоким, непробудным сном, поэтому он стал типографом (ночная работа); на другую службу опаздывал, просыпая. Боли усиливаются. Она сползает с постели, мочится и не может занять своего прежнего места. Кричит. Он не слышит. Так несколько раз. В 7 часов утра ослабевшая с резкой болью в теле, падает на его ноги.
Она видит его обнаженный член и — близко около кровати на столике — отточенный нож (рядом с хлебом.). С мыслью «вот причина всего», она бессознательно хватает нож и приходит в себя лишь тогда, когда быстро отхваченный острым ножом член остается у нее в руке. Кровь бьет из раны. Его возглас: «Что ты наделала!» Она ложится рядом с ним и стремится унять кровь салфеткой, заткнуть рану. Зовет на помощь мать мужа. Велит вызвать карету скорой помощи. Его увозят в больницу. В настоящее время, после нескольких операций, он вполне здоров и служит на прежнем месте.
Медицинский анализ устанавливает, что член отрезан на 3/4 сантиметра от лобка.
Бактериологический анализ установил, как в ампутированной части, так и в мочевом пузыре, большое количество гонококов.
Она арестована и помещена в тюремную больницу с температурой 37,8, с диагностикой: exsudativa acuta. В течение месяца температура, колеблется от 36°,5 до 38°,2. Психиатрический анализ не установил в психике Насти ни малейшего признака психической дегенерации. Конституция слабая, несколько анемичная; внутренние органы, так же как нервная система, не представляют собой никакой аномалии. Диагноз характеризует исследуемый момент, как случай короткого замыкания.
Крестьянская девочка, бедной семьи, помощница матери, „няня" своей сестренки; наблюдательная, полная стремления к заманчивому и чарующему миру знаний, но запретному для девочки ее среды. Помогать матери в хозяйстве домашнем и крестьянском, вот ее задача.
Все детские слабые силы ушли на самообразование: „Помню себя маленькой очень, а сколько лет не знаю. Брат старший учился, а я страшно любила картинки; в его букваре были картинки и под каждой картинкой было ее название, пояснение. Я научилась буквы, благодаря этому. Сперва буквы были под картинкой, а потом я буквы находила уже не под картинкой. Брат не давал свой букварь, похвастается и спрячет, а я пользовалась этим, когда он уходил. Выну потихоньку из сумки букварь и учу по картинкам: в детстве мы не видели хороших картинок, — кроме от конфет. Бывало, прячешь и дрожишь над конфетной картинкой... Я всегда вырезывала и берегла картинки от конфет. Вырежу все до точности. Это было мое баловство. Порой брат мне показывал букварь за эти картинки: я ему дам картинку, а он мне даст книжку посмотреть, букварь... Было очень трудно учить буквы, на которые нет первоначальных слов; напр. буква „ы". Не было слова на эту букву, и я ее очень долго не знала. Буква „о", как сам звук, очень долго не давалась, чисто случайно я его уловила. Пришла соседка и в знак удивления воскликнула: «О!». И с тех пор я ее не забыла, как и самый случай этот. „И" краткое никак не могла писать, ударение никак не поставлю; доучивалась, когда в школу поступила. Мне было трудно в школе, когда стали учить по складам: я никогда не умела вслух сливать буквы: я как то одна их делала и не научилась вслух сливать. (Метод самообразования остался коренным).
В школе училась церковно-приходской, поступила в 8 лет. Меня приняли после всех, училась два с половиной года (пропустила пол зимы). Благодаря тому, что я знала «складать» алфавит, меня посадили в I класс. Здесь была 1-ой ученицей, а в III классе — второй ученицей. Очень отражались мамины дела. Приходилось учить уроки кое-как, срыву. Урывками, так: как мама отвернулась, как ребенок забаловался (я была нянькой за сестренкой) — я схватывала свою книжку и читала, а если войдет мама, а я уж тогда ничего не слышала; мама на голос придет и видит ребенок плачет, скажет: «Ох, уж эта книжка мне: ребятам нужно учиться, что в солдаты идут, а тебе не за писаря выходить замуж». Я хотела учиться дальше, но была известная плата (за ученье): мама не могла... Я читала то, что в деревне могла найти: сказки, поэмы...
Часто мама заставляла читать Евангелие вслух: это меня тяготило... Житие святых я любила читать вслух и объяснять. Но были такие термины, которые я сама не знала и потому я избегала читать, не скажу, чтобы я сама все понимала (мне дали Евангелие, как наградную книжку). Больше всего любила откровения. Тогда была религиозная тоже. Очень много молилась на коленях, с таким жаром, с такой верой. Теперь не религиозна. Мама отдала в портнихи, и я была очень рада. Было там очень трудно: заставляли детей нянчить. Я скучала о сестренках. Мама научила дома шить, и хозяйка меня выделяла за то, что у меня чистая работа была. Если нужно было сделать спешно, то я не могла. Хозяйка посадила меня за дело и раньше других дала жалованье и, плюс к тому же, взяла в счет меня бесплатно мою сестренку.
У хозяйки была девочка — племянница. Училась в начальном. Было расписание уроков у нас с ней, как у нее. Она меня учила, и я относилась к этому серьезно. Мне было немножечко стыдно. Если мы сидели занимались, то тогда над нами подсмеивались. Хозяйка смотрела, как на глупость, а сестра хозяйки смеялась зло; вот девочка и писала мне записки об уроках потихоньку: подбежит и сунет в руку. Такие записки сохранились вот одна из них, написанная неуверенным детским почерком, без знаков препинания: «1915 г. 8 января. Дорогая Стася сегодня будем заниматься у нас будет закон Божий. Арифметика, естествоведение. География. Я напишу тебе расписание уроков (дается расписание по дням — включая французский язык и рисование). Если ты кончишь в 9 часов, то ты готовь уроки, начало уроков полчаса десятого. А кончаться будет в 11 часов. С трех уроков 30 мин. урок, а с четырех 20 мин. урок а 10 мин. на повторение каждого урока. Ты согласна так или нет. Я хочу — потому что мне так удобно. А если будешь кончать в 10 часов то кончать в то же самое время. Ты знаешь сегодня какие уроки, готовься. И в праздник с 9 и до 11 часов. Сегодня буду спрашивать до 10 м. по закону Божию, по естество¬ведению: лилия, лук, по арифметики реши 2 задачи по Малинину Буренину № 574, 452 и все. Затем ты должна готовится. Сегодня уроки немного изменим. Урока географии не будет, а будет Русский язык, диктант. Затем все. Ответь.»
«Работа начиналась в 8 часов; в 10 минут 9-го должны сидеть за работой. В восемь часов вечера должны были кончать. Засидки были перед праздниками: Рождеством и Пасхой. Иногда работалось много. Это ужасно. Обычно всегда вставали в 8 часов, сидели часто и до часу и до трех. Но были спешки, когда я не спала в ночь и 10-ти минут. Это перед Рождеством и Пасхой или вот кому нужно траур на завтра надеть. А было ужасно, стоишь гладишь, дремлется — спалишь утюгом, придется расплачиваться, но временами хозяйка шла на встречу если оставался кусок материи, она давала, если нет, то самой надо покупать. В такие моменты приходилось обращаться к чужим, там на дворе была старушка, перехватишь у ней, займешь, а потом маме в деревню напишешь. Были моменты, когда скроешь от хозяйки.
Зачем мы все это вспоминаем? Забудешь — ничего, а то как-то снова начинает чувствоваться. Переехать в Москву, чтобы учиться дальше, была всегда заветная мечта. Я думала, что все-таки в Москве свободней: поступлю в прислуги и буду учиться. Если в том городе, в Тамбове, где была портнихой, поступила бы в прислуги, то хозяйка и та стала бы преследовать, стыдить.
В Москву переехала. Через два года начала учиться. Раньше нужно было нажить машину. Когда начала учится, здесь были Красные курсы на Пятницкой улице. А я все время подвигалась вперед. Когда переехала в Москву, то знала уже 4 класса гимназии. На курсах училась летом до осени. А осенью поступила на Рабочий Факультет. С 19 года по 21 год. Последний семестр нельзя было кончить в связи с дезертирством мужа. Там были интересные работы, общественные. Мы с ним вместе ходили. Слушали, делали кружки свои.
Больно, что не кончила. Меня только одна мысль утешала, что это я делаю пока, и как тогда понимала, думала выведу мужа из его дезертирства.
На Акушерские поступила в 21 году, с дипломом с Рабочего Факультета. Я была оставлена на повторный семестр. Я кончить не сумела. (Много времени брали хлопоты за мужа). Но я все знала. Я посмотрела программу на Акушерских и 1 курс совпадал с последним на Рабочем Факультете, и я подумала, что это можно совместить. На Акушерских пробыла один семестр.
Вышла замуж, и меня схватила болезнь, а планы были такие: наука по-моему есть не что иное, как храм, я вообще к науке с большим уважением отношусь и вообще наука — это для меня святыня».
Пишет дневник, описывает впечатления в тюрьме. Вот отрывок из ее сочинения: „Преступный мир" (с ее орфогрфией): «Давно ли Вы с воли, встретили меня вопросом больные арестанты. Слова воля и неволя для меня были чужды, т. е. я не умела по настоящему ценить волю и выростая на воле не знала, что такое воля. Смотря на всех недоумевающим взглядом я молчала, вопрос снова повторился и я ответила 2 часа назад — больные переглянулись, улыбнулись и что-то шипящее быстрое, как электрический ток, пронеслось по палате и тихо замерло, где то в углах с отзвуком „зеке", словом для меня тогда непонятным. Я устало закрыла глаза сладко слипавшие под действием опиума ощущая приятную теплоту во всем теле Вдруг сильная боль внизу живота заставила меня проснуться, я застонала заерзала но услышав множество голосов я притихла, соображая, где я нахожусь…
Чтобы не заболеть окончательно, надо, пока, прекратить этот преступный мир — пусть пока уляжется, тогда буду объективней... (комплекс)... Проснувшись от сна я никак не могла сообразить где я нахожусь и что вокруг меня творилось. Множество молодых женских голосов под веселый хохот и ухарские выкрики говорили все разом, ударяя в ладони, — Ванька не был — Ванька не был и т. д. Это была своего рода камаринская. Одна молодая арестантка, в диком плясе носилась по палате, то приседая, то отбивая дробь, в такт ударяя себя по бедрам по голове при этом удальски подсвистывая. Я хотела приподняться, забыв, что мне запретили всякое движение, но боль пронзила всю полость живота и я упала в постель обливаясь потом, в глазах что-то рябило; запестрело, грудь сдавило и короткие отрывистые стоны заставили многих обернуться в мою сторону.
„Тише. Тише"... и крепкая площадная брань, огласила палату. Все разом стихло, как по команде. Черти! больную разбудили.. раздался чей-то голос и все загалдели расходясь по своим койкам, продолжая перебраниваться друг с другом.
Площадная брань резнула мне слух и мысль «тюрьма» как огнем обожгло мое сознание, я на мгновение забыла свою боль, унеслась мысленно к случившемуся. Не знаю что: сознание или физическая боль из полости живота проникла в грудь или и то и другое. Но только сердце сжалось такою мучительною болью, что я не знала, что больнее живот или сердце, я думала, что я умираю. Это продолжалось недолго. Несколько мгновений, потом боль утихла сознание прояснилось и я уже не смела пошевельнуться, глубоко жалея о том, что я проснулась.
«Как сладок сон, как горько пробужденье», вспомнила я из прочитанного, и я начала припоминать что было сказано во время тюремной перебранки — значит я слабо-больная, подумала я, и меня могут отправить в одиночку. — «Больная! а вы за что арестованы?» -- вдруг спросила меня соседка, все прислушались. Я застигнутая врасплох не знала, что сказать и как-то растерялась. Сказать, когда я арестована, это одно — за что я арестована, это уж другое. Как назвать самую суть моего ареста, я не умела и как бы я не выразила они ведь не поймут меня, уж если они такие грубые. А сказать ихними словами, т. е. площадными, мне было дико мои губы за всю мою жизнь не произносили таких слов, и за 5 лет я от мужа не слышала.
Вопрос был поставлен. Я должна была отвечать. Все ждали, что я скажу и это меня еще больше смущало, мне хотелось плакать, я сдерживалась, старалась улыбнуться, но улыбка выходила кривая, жалкая. Наверно я имела вид затравленного зверя, потому что одна арестантка, как бы сжалилась надо мной и взяв меня под свою защиту крикнула: «Ну черти, чего пристали, за что! за что! За то что (три буквы) на заборе написала». Все захохотали. «Нет не написала, а отрезала», -- чуть слышно проговорила я зарыдав, заметалась на койке, которая от содрогания моего тела качалась и скрипела.
Все замолкли. Что их поразило, я и теперь не знаю, или то, что я сказала, или то, что я вдруг зарыдала. Мне было не легко, казалось никакие муки ада нельзя сравнить с тени душевными муками, какие я переживаю в тот миг. Пришла сестра дала выпить опиум. Я опять заснула, часто просыпаясь от боли. Я была удивлена тем, что здесь ночью тоже не спят, конечно, не все, но многие.
Потом я узнала, что это они потому не спали, сторожили меня, приняв меня за сумасшедшую: боялись, что я им могу что-нибудь сделать во время сна. И вот одни из них спали днем, а другие ночью. Хорошо, что я не знала этого тогда, ведь и так было тяжело»...
Пишет стихи. Например:
„Опять весна, опять цветы.
Опять любовь, опять и ты и т. д.".
Или:
„18 ноября 1923 г. В тюрьме.
В окошко тюрьмы вижу неба кусочек,
А сад словно шепчет что. Осень... пора...
И тихо ложится, кружится листочек,
И тем только сносна тюрьма и т. д."
По возвращении домой (до суда), когда свекор и свекровь не пускали в комнату и не дали ключа к ней, пришлось вскрывать дверь ножом. В дневнике описывает: «Заставила же меня с ножом в руках ковыряться в замке. Ах! Опять этот нож... Напоминает мне другой, окровавленный. Боже, Боже, хоть бы память изменила».
Вот выписки из ее дневника (до преступления).
„22 сентября 1923 г. Тоска, как сильными тисками, давит грудь и каждый приступ все чувствительнее и чу¬ствительнее. Я уже не плачу теперь. Слез как будто нет: иссякли, но зато появился легкий кашель и острая, жгучая зудь в определенном месте, которая временами доводит меня до изнеможения, отчего еще больше увеличивается боль. Не знаю, долго ли это продлится и в какую эту форму выльется, — хотя у меня уже есть, намечена форма, но боюсь, как бы не отступила от нее".
И далее: «Утро было мучительнее, не говоря уже о второй половине ночи; день тоже не легче, а вот и вечер наступает, но он еще ужаснее, муж ушел куда-то. Сижу одна, думы мрачные, тяжелые, одна за другой, так и вьются, так и проносятся картины одна одной мрачнее. Думы мучительные, картины печальные, тоска давящая. Сливаясь все это в одно целое, доводит меня до того, что я быстро закуриваю и начинаю ходить по комнате, ища глазами какое-нибудь оружие, чтобы умертвить себя, чтобы только не чувствовать адской тоски"...
Во время таких мучительных, все нарастающих переживаний страдающая женщина, решившаяся на самоубийство, неожиданно для самой себя, отправляется к другой женщине: матери ребенка ее мужа. Правда, муж всегда отрицал, что этот ребенок его; утверждал, что женщина эта ему изменила, а ребенок совсем не похож на него.
Пошла с тайною мыслью посмотреть на этого ребенка и найти в нем несходство с мужем. Очень тонко сама передает оттенки своего визита (стыдливо добавляя: „вам, как женщине, я расскажу"). И рассказывает про недоверчивость матери ребенка: боязнь как бы посетительница не нанесла ему вреда. И сама же оставляет их, несмотря на то, что очень хочет побыть вблизи этого ребенка (мальчика двух лет), несмотря на то, что ее впервые здесь охватило трогательное чувство материнского умиления; ей хотелось ласкать этого ребенка, не уходить от него.
А вызвало это материнское чувство обстоятельство, которое мы считаем решающим в данном преступлении, но которому она сама не придает значения, кроме чисто эмоционального (на эту тему говорили только раз). Ребенок, вопреки ее ожиданиям, оказался похож на ее мужа; и когда она в целях защитной реакции, глядя на него, сказала: „А ведь ребенок-то не похож на Т. П."— мать ребенка резко опровергла: как не похож! Смотрите, видите у него есть три родинки: одна вот на шее, другая на плече... а третья... мне стыдно Вам сказать...» Подсказываю: «на члене». — Чуть слышно: „Да". И когда они тормошили, разглядывая защищавшегося мальчика, в ней проснулась теплая нежность материнского чувства к ребенку, который мог бы быть ее, но который не был ее ребенком.
Роковая ночь уже описана в анамнезе. Прибавим лишь подробности. Всю ночь неотступно стоял перед нею образ ребенка; она заглушала его в себе; она боялась вызвать нежеланную реакцию со стороны мужа, но ей хотелось сказать ему в то время, как она против желания отдавалась ему: „а ведь ребенок-то похож".
Муж спал всегда без рубашки („так любил он и я"— чувственный момент), и вот во время страданий и боли она бросает взгляд на него, лежащего растерзанным. Взгляд, прежде всего, ловит то впечатление, которое было решительно доминирующим последние часы. Взгляд на нож, лежащий тут же на ночном столе, совсем у того места, к которому она сползла, ловит впечатление, тоже знакомое до странности (ведь она искала оружия раньше, для самоубийства), столь знакомое, что она даже не успевает дать себе отчета в том, на что решается. Одна мысль заполнила ее сузившееся сознание: «все святое поругано и вот причина всего».
А.Н. Петрова (Из кабинета по изучению личности правонарушителя и преступности, — психологический анализ, доложенный на конференции 4 декабря 1923 г.). Из книги «Преступный мир Москвы». – Москва, МХО «Люкон», 1991 (репринтное издание книги «Преступный мир Москвы» под ред. Гернета М.Н. – Ржев, Типография Укоммунотдела, 1924), с. 82 - 101.
